Поделиться в социальных сетях:

Домовой.
 
Домовой, домовик, дедушка, старик, постень или постнь, также лизун (когда живет в подполье с мышами), а в Сибири суседко, – принимает разные виды. Но обыкновенно это плотный мужичек, не очень рослый, который ходит в коротком смуром зипуне, а по праздникам и в синем кафтане с алым поясом. Летом ходит в одной рубахе, но всегда босиком и без шапки, вероятно потому, что мороза не боится. У него порядочная седая борода, волосы острижены в скобку, но довольно косматы и частью застилают лицо. Домовой весь оброс мягким пушком, даже подошвы и ладони; но лицо около глаз и носа ногое. Косматые подошвы обнаруживаются иногда зимой, по следу, возле конюшни. А что ладони у домового также в шерсти, то это знает всякий, кого дедушка гладил ночью по лицу: рука его шерстит, а ногти длинные, холодные. Домовой, иногда по ночам, когда человек спит глубоким сном, щиплется, отчего остаются синяки, которые, однако, не болят.
 
Это поверье весьма естественно объясняется тем, что люди иногда, в работе или хозяйстве, незаметно зашибаются, потом забывают об этом, и, увидев через день или более синяк, удивляются ему и приписывают его домовому.
 
Иногда люди спрашивают домового, когда он щиплется: любя или не любя и к добру или к худу и получают ответ, а именно: домовой плачет или смеется; гладит мохнатой рукой, или продолжает зло щипаться; выбранит или скажет ласковое слово.
 
Но домовой говорит очень редко, если он гладит мохнатой рукой то это к богатству, если теплой - к добру вообще, холодной или шершавой, как щетка - к худу. Иногда домовой просто толкает ночью, будит, если хочет уведомить, о чем хозяина, и на вопрос: что доброго предвещает - отвечает теми же знаками, добро или худо. Случается слышать, как люди хвалятся, что домовой погладил их такой мягкой ручкой, как собольим мехом.
 
Он вообще не злой человек, а больше причудливый проказник. Кого полюбит, или чей дом полюбит, тому служит, словно в кабалу к нему пошел. Но если кого не полюбит, так выживет и, чего доброго, со свету сживет.
 
Он чистит, метет, скребет и прибирает по ночам в доме, где что случится. Особенно он охоч до лошадей: чистит их скребницей, гладит, холит, заплетает гривы и хвосты, подстригает уши и щетки. Иногда он сядет ночью на коня и задает конец, другой по селу.
 
Когда барин бранит кучера или стремянного за то, что лошадь ездой или побежкой испорчена, то они уверяют тогда, что домовой наездил так лошадь, и не хуже цыгана сбил рысь на иноходь или в три ноги.
 
Если же лошадь домовому не полюбится, то он обижает ее: есть не дает ей, ухватит за уши, да и мотает голову. Лошадь бьется всю ночь, топчет и храпит. Иногда он свивает гриву в колтун и, хоть день за день расчесывай, он ночью опять собьет хуже прежнего, лучше не тронь.
 
Это поверье основано на том, что у лошади, особенно если она на плохом корму и не в холе, действительно иногда образуется колтун, который остригать опасно, а расчесать невозможно.
 
Если домовой сядет на лошадь, которую не любит, то приведет ее к утру всю в мыле, и вскоре лошадь спадет с тела. Такая лошадь пришлась не по двору, и ее непременно должно сбыть. Если же очень осерчает, так перешибет у нее зад, либо протащит ее бедную в подворотню, вертит и мотает ее в стойле, забьет под ясли, даже иногда закинет ее в ясли к верху ногами. Нередко он ставит ее и в стойло занузданную, и иному барину самому удавалось это видеть, если рано пойдет на конюшню, когда еще кучер, после ночной прогулки, не успел проспаться и опохмелиться.
 
Ясно, что все эти поверья принадлежат именно к числу мошеннических и служат в пользу кучеров. Так, например, кучер требовал однажды от барина, чтобы непременно обменять лошадь на другую, у знакомого барышника, уверяя, что эту лошадь держать нельзя, ее домовой невзлюбил и изведет. Когда же барин, не смотря на все явные доводы и попытки кучера, не согласился, а кучеру не хотелось потерять обещанные магарычи, то лошадь точно, наконец, взбесилась вовсе, не вынесши мук домового, и околела. Кучер насыпал ей немного дроби в ухо, а так как у лошади ушной проход устроен таким изворотом, что дробь эта не может высыпаться обратно, то бедное животное и должно было пасть жертвою злобы мнимого домового.
 
Домовой любит особенно вороных и серых лошадей, а чаще всего обижает соловых и буланых.
 
Домовой вообще хозяйничает исключительно по ночам, а где он бывает днем неизвестно.
 
Иногда он забавляется. Вскочит сонному человеку коленями на грудь и душит его. У некоторых народов есть для этого припадка название альп, кошемар, а у нас нет другого, как домовой душил. Он впрочем, всегда отпускает душу на покаяние и никогда не душит на смерть. При этом домовой иногда бранится чисто по-русски, без зазрения совести; голос его грубый, суровый и глухой, как будто раздается вдруг с разных сторон. Когда он душит, то отогнать его можно только такой же русской бранью.  И это верно: если в сем припадке удушья сможешь заговорить, бранное или небранное, то всегда опомнишься и можешь встать. Некоторые люди тогда спрашивают: к добру или к худу и дедушка завывает глухо: к ху-у-ду!
 
Вообще, он более знается с мужчинами, но иногда проказит и с бабами, особенно если они крикливы и бестолковы. Расхаживая по дому, он шаркает, топает, стучит, гремит, хлопает дверь, бросает, чем попало, со страшным стуком, но никогда не попадает в человека. Он иногда поднимает такую возню, что хоть беги без оглядки. Это бывает только ночью, в подполье, в клети, сенях, чулане, в порожней половине, или на чердаке. Иногда он стаскивает и сваливает ворохом все, что попадется.
 
Перед смертью хозяина, он садится иногда на его место, работает его работу, надевает его шапку, поэтому, вообще, увидеть домового в шапке – самый дурной знак.
 
Перебираясь в новый дом, нужно, перекрестившись в красном углу, обернуться к дверям и сказать: «хозяин домовой, пойдем со мной в дом». Если ему полюбится житье, то станет жить тихо и ухаживать за лошадьми, а нет, так станет проказить.
 
Голоса его почти никогда не услышишь, разве выбранит кого нибудь, или зааукает на дворе, либо станет дразнить лошадей, заржав по-кониному.
 
Следы проказ его нередко видны и днем: например посуда вся очутится за ночь в поганом ушате, сковородники сняты с древка и надеты на рога ухвата, а утварь сиделая, столы, скамьи, стулья переломаны, либо свалены все в одну кучу.
 
Замечательно, что домовой не любит зеркала; некоторые люди даже полагают, что его можно выкурить этим средством из такой комнаты, где он много проказит.
 
Но он положительно не терпит сорок, даже мертвых, почему и полезно подвешивать на конюшне убитую сороку.
 
В каких он сношениях с козлом, неизвестно, но козел на конюшне также удаляет или задабривает домового. В этом поверье нет связи с тем, что козел служит ведьме, по крайней мере, никто не видал, чтобы домовой ездил на козле. Некоторые люди объясняют поверье это так: если в конюшне водится ласочка, то лошади потеют и болеют, ласка в свою очередь, не любит козла и от него уходит.
 
В некоторых местах люди не произносят имя домового, и от этого обычая не поминать или не называть того, чего боишься, как, например, лихорадку, – домовой получил столько иносказательных кличек, и в том числе почетное звание дедушки. А есть места, где ему приписывают свойство оборотня и говорят, что он катится иногда комом снега, клочком сена, или бежит собакой.
 
Для робких людей, домовой является везде, где только ночью что нибудь скрипнет или стукнет. Домовой, как все духи, видения и привидения, ходит только в ночи, и особенно перед рассветом, но, кажется, домовой не стесняется первого крика петуха, как большая часть прочих духов и видений.
 
Для недогадливых и невежд, домовой служит объяснением разных непонятных явлений, оканчивая докучливые спросы и толки. А сколько раз плуты пользовались, и будут пользоваться покровительством домового! Кучера, под именем его, катаются всю ночь напролет на лошадях, или воруют и продают овес, уверяя, что домовой замылил лошадь или не дает ей есть. А чтобы выжить неугодного постояльца или соседа, плутоватый хозяин несколько ночей напролет возится на чердаке, в сенях или в конюшне.
 
Нередко впрочем, и случайные обстоятельства поддерживают суеверие о домовом. Во время последней польской войны, наш эскадрон стоял в известном замке, в Пулаве, и домовой стал выживать незваных постояльцев: в продолжение всей ночи в замке, особенно в комнате, занятой нашими офицерами, поднимался такой страшный стук, что нельзя было уснуть. Самые тщательные разыскания ничего не могли открыть, нельзя было даже определить с точностью, где, в каком углу или месте домовой возится, – хотя стук был слышен каждому. Плутоватый кастелян пожимал плечами и уверял, что это всегда бывает в отсутствие хозяина, которого домовой любит и уважает, и при нем ведет себя благочинно. Случайно открылось, однакоже, что домовой иногда и без хозяина успокаивался, и что именно это случалось тогда, когда лошади не ночевали на конюшне. Сделали несколько опытов, и выяснилось: хотя и была конюшня через двор, но каким-то образом в одной из комнат замка оказалась акустическая связь с этой конюшней, и топот лошадей раздавался в ней так звучно, что казалось, будто стук этот выходит из подполья или из стен. Открытие это кастеляну было очень не по вкусу.
 
В народе есть поверье о том, как и где домового можно увидеть. Нужно выскать (скатать) такую свечу, которой бы хватило, чтобы с нею простоять в страстную пятницу у страстей, а в субботу и в воскресенье у заутрени. Тогда между заутренней и обедней, в светлое воскресенье, нужно зажечь эту свечу и идти с нею домой, прямо в хлев или коровник: там увидишь дедушку, который сидит, притаившись в углу, и не смеет тронуться с места. Тут можно с ним и поговорить.